Лестница была забита теми, кто спускался в метро, но с началом криков и стрельбы, одержимый присущим жителям Нью-Йорка нездоровым и отчего-то нигде больше не встречающимся любопытством, повернул обратно, чтобы посмотреть, насколько скверно обстоят дела, сколько действующих лиц и много ли крови пролито на грязный бетон. Несмотря на это, они все-таки исхитрились отпрянуть от одетого в синий костюм человека, который очертя голову ринулся вниз по ступеням. И немудрено. Один пистолет он сжимал в руке, второй висел на охватывающем талию ремне. К тому же человек этот, кажется, горел. Пиджак, рубашка и майка Морта горели все веселее, серебро зажигалки начало плавиться и обжигающими ручейками потекло вниз, на живот, однако Роланд не обращал ни малейшего внимания на Морта, все громче визжавшего от боли. Роланд чуял запах нечистого движущегося воздуха, слышал рев приближающегося поезда. Время почти пришло; еще немного - и настанет тот миг, тот момент, когда он либо вытащит из этого мира всех троих, либо все потеряет. Роланду во второй раз почудилось, будто он чувствует, как над головой дрожат и шатаются миры. Он очутился внизу, на платформе, и отшвырнул .38 в сторону. Расстегнув штаны Джека Морта, он небрежным рывком спустил их, явив миру белое исподнее, смахивавшее на панталоны шлюхи. Времени размышлять над такой странностью у Роланда не было. Если он будет мешкать, то может перестать тревожиться о том, что сгорит заживо; когда купленные им патроны нагреются достаточно для того, чтобы сдетонировать, его тело просто разнесет взрывом. Стрелок затолкал коробки с патронами в исподнее, вынул флакон кефлекса и проделал с ним то же самое. Теперь исподнее нелепо разбухло. Роланд содрал пылающий пиджак, но даже не попытался снять горящую рубашку. Он слышал рев несущегося к платформе поезда, видел его огни. Он никак не мог знать, что этот поезд ходит по тому же маршруту, что и поезд, переехавший Одетту, и все равно знал это. Там, где дело касалось Башни, судьба становилась столь же милосердной, сколь спасшая ему жизнь зажигалка, и причиняла столько же боли, сколько чудом возжженное пламя. Подобно колесам надвигающегося поезда, она следовала курсом сразу и последовательным, и сокрушительно жестоким; и этому ходу могли противостоять лишь твердость да любовь. Рывком подтянув штаны Морта, Роланд опять пустился бегом, едва ли понимая, что люди бросаются врассыпную, освобождая ему дорогу. Приток воздуха, питающего огонь, увеличился, и пламя объяло сперва воротник рубашки, а потом и волосы. Засунутые в исподнее Морта тяжелые коробки снова и снова били по яичкам, раздавливая их; в животе возникла мучительная боль. Роланд - человек, превращающийся в метеор - перемахнул через турникет. "Потуши меня! - вопил Морт. - Потуши, пока я не сгорел!" "Ты должен сгореть, - сурово подумал стрелок. - То, что с тобой сейчас произойдет, более милосердно, чем ты заслуживаешь". "Что ты этим хочешь сказать? ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ?" Стрелок не ответил; по правде говоря, ринувшись к краю платформы, он полностью отключился. Он почувствовал, что одна из коробок с патронами пытается выскользнуть из смешных штанишек Морта, и придержал ее одной рукой. Всю до капли силу своего сознания Роланд направил на Владычицу. Он понятия не имел, можно ли услышать подобный телепатический приказ или заставить того, кто его слышит, подчиниться, и все-таки послал быструю, острую стрелу мысли: "ДВЕРЬ! СМОТРИ В ДВЕРЬ! СЕЙЧАС! СЕЙЧАС ЖЕ!" Мир наполнился грохотом поезда. Какая-то женщина пронзительно Юные годы Красотули остались в далеком прошлом, и со дня  на

день она могла потерять  место  работы:  вместо  того  чтобы  ублажать

мужчин в комнатк ежедневные новости ах наверху, ей  предстояло  проделывать  то  же  самое

снаружи, в темном проулке за  "Приютом".  Она  развалила  свои  пухлые

ляжки, одна нога свешивалась по  одну  сторону  стойки,  другая  -  по

вторую. Между ними стойку вытирала ее грязная юбка.  Красотуля  сладко

посапывала, изредка у нее подергивались ноги  и  толстые  пальцы  рук.

Если не считать храпа, сопения и посвиста горячего  летнего  ветра,  в

салуне слышался только один негромкий звук -  шелест  переворачиваемых

карт.

     У дверей, выводящих  на  Равную  улицу  Хэмбри,  стоял  отдельный

маленький столик. Именно за ним сидела Корал  Торин,  хозяйка  "Приюта

путников" (и сестра мэра), когда покидала свой люкс, чтобы "погулять в

компании". ДЛЕ возможности Если она и спускалась в салун, то  рано,  когда  заказывали

больше стейков,  чем  виски...  и  возвращалась  к  себе,  когда  Шеб,

пианист, начинал наяривать  на  своем  расстроенном  инструменте.  Мэр

никогда не появлялся в салуне, хотя все знали, что ему принадлежит  не

менее половины капитала  "Приюта".  Клану  Торинов  нравились  деньги,

которые приносило это заведение. Чего они не любили, так это лицезреть

его после полуночи, когда насыпанные на пол опилки  начинали  намокать

от  разлитого  пива  и  разбрызганной  крови.  В  Корал,  однако,  еще

сохранялась та жилка,  за  которую  двадцать  лет  назад  ее  прозвали

"бесенком". Была она помоложе своего брата-политика, не такая тощая, с

большими красивыми глазами. Ник возможности интернета то не смел сесть за ее  столик  в  часы

работы салуна. Крикун тут же разбирался с теми, у кого возникало такое

желание, но салун давно закрылся, поздние  посетители  или  разошлись,

или поднялись наверх, Шеб свернулся  калачиком  и  уснул  у  стены  за

пианино. Мальчик-дебил, который прибирался в салуне, отбыл в два  часа

ночи (под оскорбительные крики и брошенные вслед  пивные  кружки;  так

его провожали всегда: почему-то парня особенно невзлюбил Рой  Дипейп),

чтобы вернуться в девять утра и готовить  салун  к  следующей  веселой

ночи.